Книги

Марсель Пруст. Против Сент-Бева. Статьи и эссе
М.: ЧеРо, 1999

Марсель Пруст был одним из немногих модернистов, переводившихся на русский даже в те времена, когда зарубежная литература, прежде чем стать достоянием русских читателей, проходила жесткую проверку на идеологическое соответствие. Пруст был слишком великим, чтобы его не замечать, и в то же время не настолько вызывающим, как Джойс или Беккет. При желании можно было даже объявить его слегка экспериментирующим реалистом, что и практиковалось. А уж после того, как необходимость в такой проверке отпала, за издание эпопеи "В поисках утраченного времени" взялись сразу несколько издательств. К слову сказать, ни одно так и не довело работу до конца.

Но если попристальней взглянуть на корпус русских переводов Пруста, то обнаружится, что "Поисками" все практически и ограничивается. Кажется, одна новелла входила в старый сборник "Современный французский рассказ", плюс несколько журнальных публикаций - и это практически все. Безусловно, монументальные "Поиски" - главный и лучший труд писателя, может быть, один из лучших романов ХХ века, но все же это не единственная книга Пруста. Более того, без знаменитых пастишей (прозаических набросков, в которых молодой писатель имитировал стили своих маститых предшественников), без статей, вошедших в неоконченный сборник "Против Сент-Бева", без многочис- ленных заметок о художниках едва ли можно разобраться в хитросплетениях не сюжета, конечно, сюжета там почти нет, а духовного мира героев эпопеи.

Отчасти этот пробел можно считать восполненным. "Против Сент-Бева" переведена на русский; кроме того, в книгу вошли несколько эссе о литературе и живописи. Сент-Бев - самый влиятельный из французских литературных критиков второй половины прошлого века, отличавшийся неимоверной работоспособностью, знавший лично всех знаменитых писателей от Мериме до Бодлера. Он разработал целую систему оценки литературных произведений, ста-вившую творчество в зависимость от фактов биографии писателей. Во время литературных дебютов Пруста "метод Сент-Бева" был в большой моде; на него и ополчился начинающий писатель.

Кто бы мог предположить, что автор текучей прозы "Поисков" способен на такой юношеский задор, да еще в борьбе с оппонентом, к моменту написания статей давно уже покойным. Пруст - в духе прямо-таки политического памфлета, а не литературной критики - обвиняет оппонента в том, что он со своим нелепым "системным подходом" курил фимиам ничтожествам и унижал Бодлера; напоминает, что ради места в Академии вершитель литературных судеб готов был пресмыкаться перед мелкими чиновниками... Отчаянно пародируя стиль столпов французской словесности - Бальзака, Флобера, самого Сент-Бева, - Пруст ищет собственный стиль, с помощью которого впоследствии станет искать утраченное время.

Книгу, безусловно, не отнесешь к разряду "обязательных к прочтению". Но поклонникам неспешной, витиеватой, "настоящей" прозы Пруста она доставит особую радость - радость узнавания. Отточенные в критических заметках сентенции наполнятся затем новым смыслом, прозвучав из уст герцогини Германтской или Марселя. Внезапно - так же, как внезапно вспомнил ее герой, - вы вспомните колокольню в небольшом городке, которую минуешь, двигаясь по направлению к Свану, хотя когда колокольня впервые описывалась, никакого Свана еще не было - Пруст придумает его позже... И еще раз сможете насладиться ни с чем не сравнимым вкусом размоченного в чае печенья, знаменитого миндального печенья из первой части эпопеи, ибо именно здесь этот вкус возникает впервые.

Борис Поплавский - беглец из России с печальной, отчасти парадоксальной судьбой. При жизни нищий и пристрастный к наркотикам сочинитель заумных звукоподражательных стихов, ученик тифлисского футуриста Ильязда (Ильи Зданевича), один из организаторов авангардистского бала в честь Жюля Верна, "изобретателя новой жизни", он немало времени проводил в библиотеках за чтением трудов средневековых теологов. Один из интереснейших поэтов нашего века, он смог увидеть опубликованной лишь одну книгу своих стихов - "Флаги", да и в той редактор неизвестно отчего, по собственному усмотрению "улучшил" многие стихотворения. Еще кое-что было опубликовано в парижском альманахе "Числа". Да и после смерти признание пришло к нему поначалу как к прозаику, автору романов "Аполлон Безобразов" и "Домой с небес". Сейчас как поэт он хоть и признан, но малоизвестен - сколько-нибудь полного собрания его поэтических произведений до сих пор не вышло ни на Западе, ни в России. Пару лет назад издательство "Гилея" уже выпускало сборник не публиковавшихся ранее стихотворений Поплавского - "Покушение с негодными средствами", теперь вышел еще один - "Дадафония", но в архивах Зданевича и другого приятеля поэта - Татищева осталось еще немало неизвестных миру произведений. Его поэзия абсолютно уникальна.

Невозможно понять, как вообще он мог писать - в отрыве от литературной среды, вне влияний каких-либо школ. Естественно, и творчество Поплавского, в свою очередь, оставаясь недоступным для пишущих по-русски поэтов, не оказало влияния на чье-либо творчество. Этот грустный факт превращает чтение его впервые публикуемых стихов в увлекательный поиск "предугаданных" Поплавским мотивов и стилистических ходов в творчестве более молодых поэтов. Трудно не "узнать" в стихотворении "Я вас любил. Любовь, она берется" один из "Сонетов к Марии Стюарт", хотя понятно, что Бродский, скорее всего, не читал этого стихотворения - и, увы, никогда уже не прочтет.

Осторожные издатели поясняют в аннотации, что автор поднимает "вечные проблемы", переосмысляя "сложнейший евангельский сюжет", и при этом "избегает богохульства".

Ничего он на самом деле не избегает. Папа ведь сказал, что роман богохульный, а Папа, как известно, непогрешим. Заявка на очередную перекройку истории жизни Иисуса свидетельствует либо об исключительной уверенности автора в своих силах, либо о том, что он слабо отдает себе отчет, с чем имеет дело. Что же произошло в данном конкретном случае?

Евангельская история трактуется Сарамаго более чем вольно. Его Иисус - человек в поисках себя и смысла, осознающий свою роль, узнающий - далеко не сразу - кто его Отец, но прежде всего - человек. Человек, который сомневается, страдает, любит (любит, между прочим, грешной земной любовью Марию Магдалину, и любовь эта - едва ли не лучший из эпизодов его земной жизни). А этого уже достаточно, чтобы верующие книги не приняли.

Но целью автора была, очевидно, не ссора с католиками. Евангельский сюжет используется лишь как внешняя канва совсем другой истории - истории человеческого стремления к богопознанию. И заявка, сделанная в названии, - не более чем трюк. Повествование ведется не от лица Иисуса, как можно было бы предположить. Рас- сказчик - спокойный, ироничный, знающий если не конец истории (который только Богу известен), то ее состояние на сегодняшний день. Иными словами, наш с вами современник.

Как заметил еще Набоков, лишь плохих читателей увлекает то, что принято называть "идейным содержанием". Для ценителей то, как сделана книга, важнее того, о чем в ней говорится. И здесь проза Сарамаго способна оправдать любые ожидания. Чуть тяжеловесные предложения он складывает в почти бесконечные абзацы, до предела насыщая их метафорами. Описание Иудеи начала нашей эры перемежается ироническими комментариями. А в фантасмагорических эпизодах, в которых на сцену выходят Дьявол и Бог, концентрируется столько интеллектуальной энергии, что прочтение их требует величайшего напряжения - и плох тот читатель, которого такая перспектива отпугнет. Не жалейте сил: эта книжка из тех, что с лихвой окупают затраты читательской энергии.

В последние два-три года книги о самураях выходят довольно часто. Видимо, изучение бусидо стало модой. Классические книги о Пути Воина и Искусстве Меча - "Сокрытое в листве", "Книга пяти колец", "Письма мастера дзэн мастеру фехтования" - целиком или частично переведены на русский. Немало вышло и более или менее профессионально написанных монографий об истории формирования традиций воинского сословия Японии.

Сато выбрал - в соответствии с духом бусидо - срединный путь. "Самураи: история и легенды" - это своего рода антология по истории профессионалов меча (кстати, вопреки распространенным представлениям, долгое время основным оружием самурая был лук, а вов- се не меч). В книгу включены отрывки из многочисленных исторических хроник, мемуаров и художественных произведений разных эпох, посвященные профессиональным военным, снабженные подробными комментариями.

Герои первых глав книги - полумифичны, их имена стали легендарными уже к тому моменту, когда в Японии писались первые летописи. В списках поверженных ими врагов дикие племена, населявшие острова, соседствуют с богами гор и лесов. Далее черты персонажей становятся все более реалистичными, и истребляют они уже не потустороннюю нечисть, а друг друга: сначала в битвах между домами Минамото и Тайра, затем - в бесчисленных войнах Эпохи Сражающихся царств и, наконец, в восстаниях против непобедимых сегунов династии Токугава. Завершают книгу споры современников о том, правы или нет были сорок семь преданных вассалов-самураев, два года выжидавших удобного случая, чтобы отомстить высокопоставленному врагу своего казненного господина. (Это, пожалуй, самая знаменитая из историй самурайской мести.)

Терпеливый читатель, пробравшись сквозь родословные знатных воинов и утомительные списки погибших в той или иной схватке, найдет великолепные описания сражений, примеры хитроумия стратегов и мастерского владения мечом воинов-одиночек, эффектные афоризмы в дзенском духе, образцы самурайской верности, кровавые сцены самоубийств и забавные моменты - так, например, во время одной из междоусобиц победитель прекратил преследование отступающей армии противника лишь потому, что ее главнокомандующий сложил изящное стихотворение, в котором посетовал на превратности воинской судьбы... Словом, в книге в изобилии представлена вся та японская экзотика, которая очаровывала и продолжает очаровывать поклонников классической японской литературы.

Но понять поступки героев книги, хоть как-то соотнести их с европейским мировоззрением, вряд ли удастся кому-нибудь из читателей.