This page is an archived copy on Gagin.ru personal site

InterNet magazine, number 14
Сюжеты|Последствия
Дуня Смирнова

Мой роман с прохожим

Американская масс-культура, как известно, своими фантиками и мультиками опошляет и развращает молодежь. Интернет -- вполне американское, очень массовое и зачастую культурное явление. Он, следовательно, тоже должен и опошлять, и развращать. Или, может быть, вседоступность и анонимность Сети открывают худшие стороны личности? Как бы то ни было, худшие черты проявляются в полном объеме, как выяснила Дуня СМИРНОВА

Все началось с того, что у газеты "Московские новости", где я служу, появился свой сайт в Интернете. На сайт попадали все заметки всех авторов газеты, а читателям предлагалось высказывать свое мнение об этих самых заметках. Что они, читатели, и делали и делают до сих пор с так и не понятным мне рвением. Мы пишем -- они читают, они пишут -- мы читаем.

Они и мы

Как известно, когда появилось кино, его адепты предсказывали гибель театра. С возникновением телевидения начались похоронные церемонии памяти кинематографа. Интернет пообещал похоронить театр, кино, телевидение, книгоиздание, газеты, почту, телефон, телеграф и т.д.

Но я, например, питаю стойкую уверенность, что так же, как кино не уничтожило театр, так и Интернет ничего не заменит. Функция технического прогресса не уничтожать, а дополнять. Для меня пользование Сетью выполняет ту же роль, что пользование энциклопедией, справочником, словарем. Без справочника и словаря работать действительно трудно, но невозможно всю жизнь читать только энциклопедию, как бы полна она ни была. Скучно. Поэтому я никогда не понимала и не пойму людей, которые по доброй воле (а не по необходимости) проводят в Сети по 14 часов в сутки.

Другим моим стойким убеждением является то, что прогресс бывает только техническим, а само по себе человечество совершенно не меняется. Люди, жившие 100, 200, да хоть 500 лет назад, были не глупее и не умнее нас с вами. Я знаю лихих автомобилистов, одновременно являющихся страстными лошадниками. Микробиологов, предпочитающих жить среди антиквариата. Поэтому я никогда не поверю, что человечество, несколько сотен лет с наслаждением шуршавшее бумажными страницами с описаниями того, чего никогда не было, когда-нибудь вдруг -- бац! -- и перестанет ими шуршать. Я не верю, что сентиментальный француз вдруг бросит собирать и хранить нежные письма, которые вызывают воспоминания не только стилем, но и почерком. Я не поверю, что консервативный британец, каждую субботу шелестящий огромными полотнами любимой газеты, перестанет это делать, а будет с той же серьезностью пялиться в экран. Не будет, потому что ни его отец, ни дед, ни прадед, ни прапрадед в экран не пялились. Я не верю ни в Интернет, ни в объединенную Европу, я вообще не верю в единение людей, унификацию наций, равенство и братство, эсперанто и рай на Земле. И смею вас уверить, я не одна такая, таких дураков много. Мы, дураки, опираемся на историю человечества, которая вся состоит из войн, инакости, необъяснимой национальной спеси, физиологического чувства неравенства, несовместимых культурных традиций. И никакой Интернет эту историю не отменит.

Но в мире есть не только мы, дураки, но и они -- умные. Умные верят в равенство. Умные убеждены в глобальности Cети. Умные привержены логике, а не опыту. Умные знают, что они умные, а все остальные дураки. Поэтому умные учат дураков, они знают, как надо. Как надо жить. Как надо работать. Как надо писать заметочки.

Ты и вы

Когда сайт МН только появился, все авторы газеты, в том числе и я, пережили странное заболевание, по форме больше всего напоминающее маниакально-депрессивный психоз. Как только текст вывешивался на сайт, его автор начинал судорожно ждать откликов. Каждые полчаса дрожащие руки жали на кнопочки, а безумные глаза искали новых корреспондентов. Дикая радость сопровождала любой хвалебный отзыв и такое же дикое отчаяние охватывало при чтении отрицательного. Откликами хвастались, обсуждали их на летучках, они становились аргументами в спорах. Как же, прямая связь с читателем, предмет мечтаний! Постепенно болезнь перешла из острой формы в хроническую.

Мы стали узнавать своих читателей, кому-то симпатизировать, кого-то презирать. Потом всплыло старое газетное словечко "чайники". Так в советских газетах называли всех, кто писал в них письма. Стало понятно, что интернетовские читатели -- тоже чайники, только со своими особенностями. Особенности эти частично были банальными, частично поразительными. Банальным было то, что большинство этих людей объединяло наличие массы свободного времени. Банальным было их желание высказаться. Банальной была вера в прогресс. Но какие-то черты действительно поражали.

Во-первых, сказочное, небывалое хамство. 80% посетителей сайта обращались к незнакомому собеседнику на "ты". Независимо от того, ругали они автора или хвалили, тон общения напоминал вечеринку 5 "В" школы-интерната для трудных детей. "Заткнись, дура!" или "Молодец, коза!" -- читать это было одинаково противно. Дополнительную прелесть этим высказываниям добавляло то, что авторам-мужчинам отзывы писались неизменно более сдержанные, чем авторам-женщинам. Дамам доставалось за все: за внешность на фотографии, за текст и за саму принадлежность к женскому полу. Предложения от "пойдем пообедаем как-нибудь вместе" до "давай-ка я тебя трахну" с удивительной регулярностью сыпались от совершенно незнакомых мужчин совершенно незнакомым с ними женщинам.

Второй отличительной особенностью читателей была редкостная трусость, впрочем, довольно часто в жизни идущая с хамством рука об руку. Она выражалась и в том, что женщинам хамили несравненно больше, и в том, что большинство читателей-хамов было анонимным. Таким образом, читатель, знавший об авторе достаточно много -- имя, пол, внешность, род занятий, стиль разговора, круг соображений, образ жизни, часто возраст, -- сам прятался за псевдонимом, ведя диалог в неравных условиях.

Все бы ничего, если бы третьей загадочной чертой такого читателя не была вера в равенство. Эта вера основана, как я потом поняла, на крайней наивности. Интернет наводнен текстами. Тексты ежесекундно множатся, их пишут в буквальном смысле слова все кому не лень. Все пишут, все читают, все равны. И никому не приходит в голову простая и незатейливая мысль, что существуют на свете люди, для которых написание текстов -- это работа, профессия. На изучение этой профессии они потратили годы, силы, способности и теперь по странной случайности зарабатывают ею деньги. Им, этим людям, написание текстов давно уже не кажется ни удовольствием, ни развлечением. Многие из них, в том числе я, занятие это ненавидят и с удовольствием бросили бы его. Да вот беда, деньги им платят только за это, и часто немалые деньги. Поэтому естественное для них отношение к этому занятию -- желание добросовестно сделать свою работу, а потом отдохнуть от нее, например, валяясь пьяным в канаве или даже наоборот, сидя в консерватории. Но для того, чтоб добраться до вожделенной канавы или вожделенной консерватории, к сожалению, надо предварительно написать текст. А у текста, к несчастью, должна быть композиция, драматургия, стилистика и прочая ерунда, которая отнимает массу времени и сил. Если не потратить время и силы на текст, то он превращается в графоманию и деньги за него никто платить не хочет.

Так вот, человек, который зарабатывает деньги написанием текста, -- профессионал (потому что профессионал и есть тот, кто зарабатывает на жизнь своим умением что-либо делать, а тот, кто делает это что-либо просто для удовольствия, он, может, по своим дарованиям гений, но профессионалом его назвать нельзя). У всякого профессионала есть право на профессиональное высокомерие. Это высокомерие, в частности, выражается в том, что он готов выслушать суждение о конкретном плоде своего труда, а не о своей внешности, имени, возрасте и возможности переспать с незнакомым человеком.

Прохожий, остановись

Чемпионом по хамству, анонимности и отсутствию дистанции среди моих интернетовских читателей безусловно являлся гражданин, скрывшийся под псевдонимом "Прохожий". Прохожий предлагал "выйти поболтать" с ним, выпороть меня публично, бросить писать, написать книгу, ампутировать мне ногу, найти любовника и т.д. Отзывы его отличались крайней степенью фамильярности и наглости.

Поначалу я оторопела. Потом, обнаружив, что мужикам-журналистам он хамит менее смело, чем мне, я преисполнилась презрения. Потом меня стала бесить его анонимность.

Ни один человек в жизни не смел мне в лицо произнести сотую долю того, что говорил Прохожий, безнаказанно. Отвечать через Cеть я считала бесполезным. Ведь скандал неминуемо велся бы в неравных условиях: я -- это я, а он -- прохожий, никто, он неуловим и потому неуязвим. Я не знаю о нем ничего: ни кто он, ни как его зовут, ни сколько ему лет, даже пол его мне неизвестен. То есть, конечно, я строила предположения. Мне казалось, что он мужчина, лет около тридцати, с женщинами у него большие проблемы -- они не раз обманывали его, а он-то в душе романтик, ставший циником и женоненавистником, безусловно, он пишет, не сомневаюсь, что его не печатают, жаждет он славы и любви, а нынешнюю свою жизнь считает прозябанием, он душа своей компании, славится дурным характером, неврастеник, склонен к суициду, детей у него скорее всего нет, а если есть, то растут не с ним, рано женился на стерве и уже развелся, любит маму, хочет быть раскованным, а сам робок, денег мало, рестораны ненавидит, очень начитан, но высшего образования нет. Но все это -- предположения. Ведь вполне возможно, что прохожий -- тихая дама лет 45, мать троих детей, отличная хозяйка, по профессии преподаватель немецкого языка, имеет значок донора и в жизни не писала ничего, кроме писем.

Единственным выходом для себя я видела попытку встретиться с Прохожим и, в зависимости от пола и возраста, либо высказать все, что накипело, либо просто дать по морде. Мужчина, анонимно оскорбляющий женщину -- а Прохожий время от времени именно оскорблял меня, -- никогда не вызывал у меня добродушной брезгливости. Он вызывал у меня бешенство. Поэтому я стала пытаться через всех своих знакомых завсегдатаев Cети вычислить Прохожего, узнать, кто он такой. Сразу скажу, что усилия мои не увенчались успехом. Мне называли разные имена, приводили взаимоисключающие характеристики, но все это тоже были только предположения. Одно я знаю точно: я не знакома с Прохожим, у меня просто нет таких знакомых, от слов которых я бы приходила в ярость, рыдала, блевала или лезла на совершенно отвесную стену.

Когда я поняла свое бессилие, я попросила газету МН не вывешивать больше мои заметки на сайт. В конце концов, подписывая контракт, я шла работать в "бумажное" издание, со своими четкими законами, никакой переписки с читателем не предполагающими. То есть письма приходят, но "не рецензируются и не возвращаются", и ты о них можешь вообще не знать. "И не хочу знать", -- решила я. Жила без конкретного читателя, и дальше проживу. Лучше я его себе буду представлять таким, как мне вздумается. В конце концов я совершенно не собиралась помещать что бы то ни было из своих скудных соображений в Cети, это была идея руководства. В конце концов все мы пишем для пяти-семи людей, мнение которых мы по-настоящему ценим, а не для сотен анонимных безумцев. В конце концов, деньги мне платит не читатель, а редактор, поэтому текст должен прежде всего нравиться редактору. А остальное все пусть огнем горит.

Но родное издание сообщило мне, что никаких исключений для меня не будет: на сайт идет полная версия газеты, из которой меня можно изъять только вместе с трудовой книжкой.

И тогда я просто перестала читать отзывы в Интернете.

Казаться гордою хватило сил

Мои друзья время от времени пересказывали мне некоторые перлы моих читателей, поскольку были в курсе моего прежнего болезненного отношения к отзывам. Потом перестали, видя стойкое равнодушие. То есть к суждениям друзей я по-прежнему прислушивалась с трепетом, а другие просто перестали меня волновать. Собака лает. Караван идет. О Прохожем я не имела известий.

И вдруг мне позвонил мой близкий друг. Позвонил сообщить, что Прохожий похвалил меня за очередную заметочку. И я не выдержала. Я полезла в Интернет. Сначала для обретения душевного равновесия прочла все отзывы, которыми манкировала предыдущие месяцы. Потом добралась до Прохожего.

Это был не он! Кто-то просто воспользовался его псевдонимом и написал мне нечто типа "ну вот, совсем другое дело!" Это был не его стиль, не его лексика, не его суждение. В этом не было ни его наглости, ни его хамства, ни его характера. И я расстроилась.

Любой человек, регулярно и за деньги пишущий текстики, пресловутый профессионал, знает один странный эффект этого занятия. В тот момент, когда ты пишешь текст, а особенно когда ты его заканчиваешь, ты пребываешь в некотором возбуждении, в некоторой нервической концентрации. Следствием этого состояния является то, что тебе почти всегда кажется, что текст удался. Очень часто эта иллюзия не проходит и на следующий день, и через день. Ты "не видишь" текста, а как бы слышишь его, он еще озвучен твоим мысленным голосом, за ним стоит некоторое количество твоих соображений, не вошедших в него, а только отразившихся в нем. В этот момент ты не можешь текст редактировать, потому что для редактуры нужна холодность, трезвость. К сожалению, у журналиста как правило нет возможности дождаться этой холодности. Часто для ее появления необходимы недели. А текст уже есть, он напечатан. Но рано или поздно это спокойствие приходит. Тогда ты берешь уже напечатанный текст, читаешь его и с отвращением видишь все свои просчеты, глупости и недостатки. И тогда ты вспоминаешь все критические суждения об этом тексте, которые поначалу казались тебе ерундой.

Так вот. По прошествии некоторого времени я поймала себя на том, что мои заметки, не нравившиеся Прохожему, в большинстве своем не нравятся и мне. Что помимо по-прежнему омерзительного мне хамства его суждения часто содержали большую долю истины, здравого смысла и хорошего литературного вкуса. Что он был далеко не худший, а, может быть, лучший из всех моих интернетовских корреспондентов. Что за его тщеславием, комплексами и самолюбием я могу при желании угадать, пусть даже обольщаясь, черты строгого, но доброжелательного и неглупого судьи. Что мое человеческое и женское раздражение, презрение не отменяет хотя бы частичной его правоты. Что прочие новые анонимы вроде некоего Сергея, тупо предлагающего меня трахнуть, не вызывают у меня ничего, кроме брезгливости и зевоты, потому что они просто мастурбирующие тупицы. Что мне скучно без Прохожего.

Не то чтобы я изнывала без его рецензий, нет. Просто благодаря ему я поняла несколько вещей, до этого мне неведомых. Я поняла, что фамильярность -- это то, что в Интернете считается демократизмом, согласна я с этим или нет. Я поняла, что в сущности нет никакой разницы между пишущим и читающим, хочешь -- пиши, читай, не хочешь -- не пиши и не читай. Я поняла, что хам и трус не обязательно дурак, а вежливый и смелый не обязательно умный. Я знаю заранее, что написание данной заметки -- заведомо проигранная битва, потому что с точки зрения интернетовского читателя все, что я написала, старомодно, смешно и высокомерно. Но я также поняла, что ни за что не буду заискивать, стараться понравиться или силиться изменить свои вкусы и убеждения, потому что иначе вообще никакого диалога не будет. Я больше не буду обольщаться насчет того, что у меня хватает характера хулу и хвалу принимать равнодушно, я знаю теперь, что тщеславна. Это не самое приятное открытие. Но полезное. Я не могу не понимать, что обязана им Прохожему.

И на том спасибо.


В оглавление номера This page is an archived copy on Gagin.ru personal site