Сравнение России нынешней с Россией 1913 года, когда рабочий класс закусывал водочку икорочкой, рыгал, снова наливал и снова закусывал, уже успело набить изрядную оскомину: представление о психическом и материальном благополучии нации, мирно дремлющей под хранящим монаршим взором, за последние годы приобрело размах массового гипноза. Просмотрев статистику экспорта российской пшеницы и справившись о начале Первой мировой, всеобщую иллюзию, что было такое время, когда свидригайловская холодная телятина вдруг на глазах преображалась в хрустящую сочную отбивную, было решено остановить на нежно любимом тринадцатом. Отныне любая картина комфортной, сытой жизни русского человека отсылает зрителя-читателя-потребителя исключительно туда -- январь, февраль, март...Сладкая жизнь начала века -- один сплошной тринадцатый, кренделя, валенки, да проф. Преображенский на большой жилплощади. Автор первого русского героя нового времени Алексей Балабанов позволил себе вывернуть миф наизнанку, протереть антистатиком и вывесить в гостиной в качестве декоративного ковра.

Про уродов и людей

Режиссер -- Алексей Балабанов
В ролях: Сергей Маковецкий, Виктор Сухоруков
Киностудия "СТВ-Фильм"

Идея представить эротическое вожделение фоном для "искусства синематографа" не нова даже для целомудренного советского кино. В популярнейшем ироничном вестерне середины 80-х "Человек с бульвара Капуцинов" фигурировал мистер Ферст (First), белая нетронутая простынь, свидетельство девственной чистоты помыслов, служила ему экраном, а блондинка со звучной фамилией Аасмяэ, омыв нежное тело, ежевечерне ее разглаживала. Плохая шутка. Дурацкий мещанский самообман, Фрейд в гробу переворачивается -- так искусство не делают, так на скорую руку сочиняют Playboy late at night. Для искусства нужны уроды и верный глаз мистера Сэконда (Second), способный различить их в толпе смазливых блондиночек.

Проф. Преображенский, как и положено в счастливом тринадцатом, закончил историю хорошо -- пустил урода погулять, позволил раз сыграть на балалайке и вернул в первобытное состояние. А ты дай ему пожить, уроду, попеть как следует и пойми своими хирургическими мозгами, что оперировать в ванной и обедать в спальне может быть полезно для искусства. Что поющий и шмыгающий на запах кошек урод -- это же сокровище. Врежь бабе обезьяньи яичники, только не забудь зафиксировать ей либидо и запечатлеть весь процесс на пленке. Позвони Дэвиду Линчу, спроси, как это делается. Уволь этого скучного Борменталя. Или лучше всыпь ему розог, да приговаривай: "Разве ты не знал, что нехорошо?" Если стесняешься, пусть урод всыпет, так даже интереснее.

В черно-белой притче Балабанова, эффектно живописующей быт питерских порнографов начала века и их жертв, ответ на вопрос, кто там уроды, а кто люди вроде бы очевиден: те, что формально люди -- реально уроды, и наоборот -- физически неполноценные сиамские близнецы Толя и Коля (Лелек и Болек?) единственные кажутся человеками. Вот и мысль поверх волн качается -- здоровье духа от тела не зависит, когда я ем -- я глух и нем. Утверждать, что такой ответ -- неверный, значит отнестись к притче Балабанова чересчур серьезно, однако он точно разрушит изящество конструкции, как минимум вычтет из нее вышеотмеченную дискуссию с проф. Преображенским и белокурой Аасмяэ. Порнограф Иоган за человека не сойдет точно. В нем жизни нет -- одна страсть по любимой бабушке, да смоченная в сметане морковина. Остальное -- холодный расчет жестокого продюсера, тут творчество и близко не лежало. Девушка Лиза, которой повезло стать женщиной дважды, уехавшая на Запад? Ну, отчасти. Разница между морковкой в сметане, бабушкой и унаследованным с первого раза мазохизмом -- непринципиальная. Другое дело лысый Виктор Иваныч, тот, кому "не давали покоя близнецы", Mr. Second, при виде урода обнажающий редкие зубы -- он их видит. Он -- не порнограф, он -- продюсер-художник, способный различить странное в хмурой глади пустого Питера. Близнецов он заставит петь. Слепую тетку поставит и так, и эдак -- задумается -- так все-таки лучше. Его, в отличие от дурака Путилова, не интересует дешевая слава, к тому же ворованная, ему важен процесс, память Бонаротти.

Это шутка. Линчу звонить не надо, он не понимает ничего, прежде всего -- шуток. Из балабановского фильма таких пятнашек можно соорудить сколько угодно. Можно даже предаться куда более выспренным рассуждениям о природе "синематографа" и первых творцах, если есть охота. Можно проплыть ниже. Картинка все равно получается весьма изысканная, хоть и недоступная пониманию проф. Преображенского.

Мужской стриптиз (The Full Monty)

Режиссер -- Питер Каттанео
В ролях: Роберт Карлайл, Марк Эдди, Том Уилкерсон
Великобритания, 1997
www.foxsearchlight.com/fullmonty/

Между евангельским "блаженны нищие духом, ибо они возвысятся" и известной идиомой русского языка "унижение паче гордости" есть огромная разница. Первое выражение, как бы противоречиво оно ни выглядело, есть всего лишь констатация факта: бедные люди на самом деле тоже богатые. Если угодно, в этой формуле несложно разглядеть первый приницип политической корректности, то есть демократии. Во втором же сообщении содержится нечто большее -- руководство к действию, совет, обозначающий спасительный выход из безвыходной ситуации, парадоксальный, но от того и в самом деле спасительный. Вы уже унижены -- что вам делать? Порвите одежды, посыпьте голову пеплом, вылижьте врагу пятки и вы обнаружите величие там, где его, кажется, и быть не могло. И уйдете победителем. Демократия здесь не причем. "Унижение паче гордости" вообще не имеет социальной составляющей -- относится не к группе людей, а обращено к вам лично, если, конечно, вам не повезло и вы попали в столь печальную историю.

Малобюджетный британский фильм "Мужской стриптиз" получил номинацию на Оскара как лучший англоязычный фильм 1997 года и уже стал самым популярным английским фильмом всех времен. Столь беспрецедентный успех комедии о рабочих, по примеру известной стриптиз-группы Chippendales решивших заработать на жизнь раздеванием, но идущих "до самого конца", то есть догола -- the full monty, -- можно объяснить лишь тем, что режиссеру Питеру Каттанео удалось влить в один флакон христианскую политкорректность и идею спасительного самоуничижения. Американцы простили фильму даже то, что не понимают языка -- нет такого янки, для которого среднеанглийское сленговое выражение the full monty -- "раздеться полностью" -- не стало бы откровением. Равно как и сама идея.

Практически любой американский критик напишет про "Мужской стриптиз", что фильм, конечно, слегка поверхностный, но очень добрый, смешной и честный. Смешной -- да не особенно. Но уж точно не поверхностный и никак не добрый.

Шесть с половиной мужиков из индустриального Шеффилда, 25 лет назад процветающего центра сталеваров, а ныне загнившего по причине технологической революции, находятся в безработном, иными словами весьма унизительном состоянии. Демократия, как известно, есть уважение большинством прав меньшинства, когда последнее унижено изначально -- потому что меньшинство. Этот тезис Каттанео незаметно слегка подправил: то, которое униженное, -- оно и есть меньшинство, якобы согласно тому же самому определению. "Если так пойдет, через несколько лет мужчины вымрут", -- говорит один из будущих стриптизеров. Мужчин по-прежнему очень много, они никак не сойдут за меньшинство, но маскулинность их стараниями г-жи Тэтчер (sic! -- ну и, видимо, Индиры Ганди) сильно пострадала за последние четверть века. И этого достаточно -- из завоевателей они мгновенно превращаются в ископаемых. А кому недостаточно, тот пусть вглядится в наших героев повнимательней. И он увидит, что это мужское большинство политкорректно составлено из атомизированных единичных меньшинств -- один белый худой, другой белый толстый, третий негр, четвертый ребенок, пятый рыжий, etc. Следовательно, большинства не бывает вообще -- оно всегда дробится на беззащитные и униженные кусочки. (Любопытно, что главный герой фильма все-таки худой и белый, то есть нормативный экземпляр с точки зрения западноевропейской цивилизации. Так Питер Каттанео, сам того не ведая, рушит старательно выстраиваемую конструкцию).

Акт полного стриптиза, кульминация которого ни для кого не составляет секрета с самого начала, демонстрирует высшее величие и глубокое мужество одновременно. Действительно, что может быть унизительнее для мужчины, чем обнажить собственные гениталии на публике, тем более если это женщины. Такой стриптиз -- шаг отчаяния, исключительно агрессивный по сути своей, сравнимый с животной яростью запертого в угол противника. Это проявление "унижение паче гордости" as such, в лучшем виде -- делайте со мной что угодно, хотите, я за вашей собачкой дерьмо приберу. Хотите, станцую. Могу раздеться. Oбщество убегает, поджав хвост: "Картина действительно оставляет неизгладимый след легкости и делает вас немного добрее и лучше. Я сам после просмотра фильма неожиданно протянул занюханному негру пару монет, раньше ничего подобного со мной не происходило", -- пишет о своих впечатлениях один из net-обозревателей. Это триумф, полная победа. Изобретенный Питером Каттанео способ воздействия на общественное сознание -- хитро вывернувшись, представляя большинство меньшинством, апеллировать к демократическим свободам и одновременно яростно кусать скорбным личиком в полном соответствии с православной максимой -- гениален. Маскулинность восстановлена. В том числе и ваша -- если вы меньшинство -- тем более, если большинство -- то вы все равно меньшинство, как ни крути. Лучшая рекомендация к действию для униженных и оскорбленных. Шахтеры, слезайте с рельсов. Разоблачайтесь!

Послекризисный P.S. Да почему же только шахтеры? Все примут живейшее участие! В высшей степени актуальное произведение искусства.