Тимур Кибиров. "Парафразис"
Пушкинский фонд. Спб., 1997.

Заработать деньги стихами невозможно. Поэзию читают мало, в основном оригиналы-одиночки и специалисты-филологи. Но Кибиров (первая фамилия говорящая- Запоев) попробовал: описание полового акта мамы и папы Ленина нашло отклик в сердцах читателей. Повторить удачный прием - большой соблазн. Но поэт устоял, что подтверждает его последний сборник "Парафразис". Все стихи в книге существуют сами по себе, но складываются в единую картину эпического описания летней жизни поэта в деревне Шильково, маленьком универсуме, включающем в себя центр (автора), планеты-спутники (жену и дочь). В этом мире есть история, философия, политика и массовое искусство. Встречаются Черномырдин, Жириновский, "Проктер энд Гэмбл", КВН, "Рот Фронт", Лада Дэнс и пр. Злободневность - не вполне то, что читатели ждут от поэзии. Поэтому Кибиров в оправдание и назвал книгу "Парафразис". В старинной поэтике это слово значило "переложение прозаического текста в стихи". (Хотя в увлечении вставлять броские сиюминутные реалии он не одинок - вспомним Пелевина со Шварценеггером и Иртеньева с "Электробритвой "Харьков".)

Кибиров ушел от скандалистов, но к классикам так и не примкнул. Он не может сохранять серьезность, боится пафоса. Самые лирические его стихи часто заканчиваются шуткой. Ключевое слово тут "стесняется". Стесняется высоких слов, простых рифм. Не он, не он спасет прекрасную принцессу-поэзию из грязных лап дракона-постмодернизма. Кибиров так и останется сидеть между двух стульев:

Нелепо сгорбившись,
застыв с лицом печальным,
овчарка какает. А лес
как бы хрустальным
сияньем напоен...

Поэты по-разному подходят к собственному творчеству. Одни считают нашу жизнь "сором", из которого вырастает прекрасный цветок - искусство. Другие, и Кибиров в том числе, наоборот, убеждены, что стих может стать только слабой попыткой изобразить бесконечно многообразную реальность. Для него мир - загадка, которую он пытается хотя бы четко сформулировать и переслать читателю.

Олег Григорьев. "Птица в клетке"
Издательство Ивана Лимбаха, Спб., 1997.

Судьба Григорьева напоминает участь многих российских интеллигентов - в ней было беспробудное пьянство, тюрьма, непризнанность, отчаяние и озарение. Григорьев - литературный отец фольклорного самоубийцы - электрика Петрова. По мотивам его текстов сочинены десятки других садистских стишков. Он же - лирик с внешностью бомжа и сердцем подростка. Григорьев - единомышленник Хармса и Венички Ерофеева, литературный последователь Крылова и Пруткова. Если собрать все воедино, получится: а) зловредная басня про выпадающих старушек с налетом русской алкоголической грусти, или б) лирический монолог пьяницы, заключенный в отточенные афоризмы. Поэт был другом митьков, но митьком не стал - не хватило добродушия и ласкового идиотизма ("Шел я между пилорам, дальше шел я пополам" - где уж тут в братушки).

Поэт дисгармонии. Его стихи нарочито шершавы. Текст напоминает джазовую импровизацию, когда в четкую структуру врывается хромающее соло, а потом все опять становится на свои места, возвращается к плавной мелодии. Сборник в целом тоже неоднороден, стихи гениальные перемешаны с вполне обычными. Составители сборника, похоже, немного увлеклись идеей "погиб поэт" и пр. Мысль о гениальности, свободолюбии и непризнанности Григорьева иногда подается чересчур навязчиво. На вторую страницу обложки вынесено:

- Ну, как тебе на ветке? -
Спросила птица в клетке.
- На ветке - как и в клетке,
Только прутья редки.

Достойно внимания и оформление сборника. Тексты набраны разными шрифтами, иногда расположены под самым необычным углом. Фотографии "Вслед уходящей эпохе" дополняют визуальное настроение книги, которое очень точно совпадает с языковыми опытами автора.

Юля Макарова